Клеопатра. (Другой перевод)
Я сделал шаг к ней, и она, думая, что я хочу ударить ее, завопила в страхе:
– Нет-нет, добрый человек, господин, пощади! Восемьдесят шесть лет, милостью богов, восемьдесят шесть лет исполнится мне со следующим разливом Нила, но я не хочу умирать! Осирис милосерден к старикам, которые всю жизнь служили ему. Не подходи… Помогите! Помогите!
– Замолчи, глупая женщина, – сказал я. – Неужели ты не узнаешь меня?
– Тебя? А почему я должна узнать тебя? Я что, должна знать каждого моряка, который скитается по свету волею Себека, пока Тифон не призовет его. И все же… Как странно… Лицо так изменилось… Этот шрам… Хромая походка… Это ты, Гармахис! Это ты, о мой любимый, родной мальчик! Ты вернулся на радость моим старым глазам! До какого счастья я дожила! А я думала, ты умер! Позволь мне обнять и поцеловать тебя… Нет, как же я забыла: Гармахис – предатель. И убийца! Вот лежит божественный Аменемхет, убитый предателем Гармахисом! Уходи! Я не хочу знать предателя и отцеубийцу! Убирайся к своей распутнице! Ты не тот, кого я с любовью нянчила и растила.
– Тише, женщина! Умоляю тебя, успокойся! Я не убивал отца… Он умер. Увы, он умер сам у меня на руках.
– И наверняка умер, проклиная тебя, Гармахис! Я уверена в этом. Это ты принес смерть тому, кто дал тебе жизнь. Ла-ла!Я стара, долго живу на свете, и я видела много бед, но это самая страшная! Такого черного часа еще у меня не было. Мумии меня всегда пугали, но сейчас я бы сама хотела стать мумией! Уходи, умоляю тебя, уходи!
– Добрая моя старая няня, не укоряй меня! Разве моя ноша и так не тяжела?
– Ах да, да! Как же это я забыла! Какое же преступление ты совершил? Женщина погубила тебя, но ты не первый. Женщины многих погубили до тебя, и будут вечно, до скончания века, губить мужчин. И что за женщина! Ла-ла!Я видела ее, красавица из красавиц, такой на свете не было, стрела, нарочно заточенная злыми богами на погибель людям! И ты, совсем юный, к тому же воспитанный в храме… Вся жизнь в затворничестве… Плохое это воспитание, ох, плохое!.. Силы ваши были не равны. Где тебе было устоять против нее? Удивительно ли, что она победила тебя? Подойди же ко мне, Гармахис, позволь мне поцеловать тебя. Не стоит женщине судить мужчину за то, что он потерял голову от любви! Ведь ты не виноват в этом, так задумано природой, а природа всегда возьмет свое. Но с нами случилась беда похуже, вот в чем зло: знаешь ли ты, что эта твоя царица-македонянка отняла у храма земли, богатства и изгнала из него жрецов, всех, кроме нашего божественного Аменемхета, который теперь лежит здесь и которого, мне неведомо почему, пощадила. После того в этих стенах она запретила службы, и никто уже не поклонялся нашим великим богам. Но он умер! Умер!.. И хорошо, что умер – во власти Осириса ему будет лучше, ибо жизнь для него была тяжкой обузой. Но знай, Гармахис, он не оставил тебя с пустыми руками: как только заговор был раскрыт, он собрал все свое богатство – а оно немалое – и спрятал его. Я покажу тебе это место. Его сокровища по праву наследования твои, ведь ты его единственный сын.
– Не говори мне о сокровищах, Атуа. Куда я с ними пойду? Смогут ли они скрыть мой позор?
– Ах да, да! Здесь тебе нельзя оставаться. Если тебя найдут, ты умрешь страшной смертью – тебя задушат в вощеном мешке. Нет, я спрячу тебя. После погребальных церемоний в честь божественного Аменемхета мы с тобой сбежим отсюда и скроемся вдали от людских глаз, пока эти несчастья не забудутся. Ла-ла!Наш мир полон печали, и забот в нем больше, чем жуков в нильском иле. Идем же, Гармахис. Идем!
Глава III
О жизни того, кого прозвали ученым Олимпием, в гробнице Рамсеса близ Тапе, о советах, которые он давал Клеопатре, о послании Хармионы и о его возвращении в Александрию
Вот что случилось потом. Восемь дней меня скрывала старая женщина Атуа, пока тело божественного Аменемхета, моего отца, готовилось к погребению искусными бальзамировщиками. Когда они наконец закончили, я тайно выбрался из своего убежища, совершил приношения духу моего отца и, положив ему на грудь цветок лотоса, ушел, охваченный печалью. А на следующий день я с того места, где лежал затаившись, увидел жрецов храма Осириса и святилища Исиды, которые торжественно пронесли расписанный красками гроб отца на священное озеро и поставили его на погребальную солнечную ладью под навес. Потом они совершили символический ритуал суда над мертвым, провозгласили отца достойнейшим и справедливейшим из людей, а после положили его рядом с его женой, моей матерью, в глубокую усыпальницу, которую он высек для нее в скале недалеко от места, где покоится священный Осирис и где я, несмотря на мои преступления, надеюсь скоро лечь. Когда церемония была окончена и отца похоронили, а усыпальницу запечатали, мы с Атуа извлекли из тайной сокровищницы богатства отца, надежно их укрыли, и я, переодевшись паломником, поплыл вместе со старой женщиной Атуа по Нилу в Тапе [30]. В этом огромном городе я задержался, пока искал место, где мог надежно спрятаться и жить в уединении.
И такое место наконец нашлось. К северу от города, посреди раскаленной солнцем пустыни расположены бурые каменные утесы, и в этом неприступном безотрадном месте находятся выбитые в толще камня усыпальницы моих предков, божественных фараонов, которые приказывали высекать себе гробницы в толще скал. Они были так искусно скрыты, так хитро замаскированы, что к нашему времени местоположение большинства из них забыто. Однако есть и такие, которые ныне стоят открытыми, ибо проклятые персы и прочие грабители вскрыли их в поисках спрятанных сокровищ. Однажды ночью – ибо только по ночам я решался покидать свое тайное убежище, – когда небо начало сереть и рассвет только-только озарил вершины скал, я забрел в эту печальную долину смерти, подобной которой нет больше нигде в мире, и через какое-то время увидел скрытый среди огромных валунов вход в скрытую гробницу. Позже я узнал, что это было место захоронения божественного Рамсеса, третьего из фараонов, носивших это имя, который воссоединился с Осирисом еще в древности. В бледном утреннем свете, пробивающемся сквозь вход, я рассмотрел, что гробница была большой и что внутри она разделена на множество разных камер.
Следующей ночью, прихватив светильники, я вернулся сюда вместе с моей старой няней Атуа, которая стала преданно служить мне, как в те времена, когда я был еще беспомощным несмышленым младенцем. Мы исследовали огромную величественную гробницу, нашли наконец большой зал, где стоит гранитный саркофаг, в котором покоится мумия божественного Рамсеса, и увидели мистические тайные знаки, начертанные на стенах: змею, кусающую себя за хвост; Ра, покоящегося на скарабее; Ра, покоящегося в Нут; иероглифы в виде безголовых человечков и многие другие тайные символы. Я был посвящен в древние таинства и потому без труда понял значение этих символов. От длинного наклонного коридора отходило несколько камер, украшенных прекрасными настенными росписями и многими другими вещами. Под полом каждой из этих камер почивает тот, кому посвящены эти рисунки на стенах – известного мастера в своем искусстве или ремесле, который со своими помощниками жил при дворе божественного Рамсеса. На стенах последней камеры, с левой стороны, обращенной к залу с саркофагом, росписи особенно хороши, там изображены два слепых арфиста, играющие на своих изогнутых арфах перед богом Моу, а под плитами пола мирно почивают эти самые арфисты, которым уже никогда не держать арфу на этой земле. Здесь, в этом мрачном месте, в обители, где покоятся арфисты, в обществе мертвых я и поселился. Восемь долгих лет я провел там в покаянии, неся наказание за совершенные мной преступления и искупая свою страшную вину. Атуа, которая любила свет и хотела быть ближе к нему, поселилась в камере с изображением ладей, а это первая камера на правой стороне галереи, если смотреть в сторону зала с саркофагом Рамсеса.