Клеопатра. (Другой перевод)
– Да, все закончилось. И закончилось хорошо, старая женщина. Все мертвы! Клеопатра, Ирас, Хармиона… Все, кроме меня. Я один остался жить.
Старуха распрямила плечи и воскликнула:
– Теперь позволь и мне уйти с миром. Я увидела смерть твоих врагов и врагов Кемета. Ла-ла!Значит, не напрасно я прожила больше положенных человеку лет. Мои желания исполнились: я собрала росу Смерти, и твои враги испили мой сбор! Поникло надменное чело! С него упала корона! Позор Кемета обратился в прах! Ах, как бы я хотела видеть смерть этой распутницы!
– Прекрати, женщина! Прекрати! Мертвые отправляются к мертвым. Они попадают в царство Осириса, и вечное безмолвие запечатывает их уста. Не надо оскорблять великих после их смерти. Теперь собирайся. Нам надо спешить. Мы вернемся в Абидос, чтобы все закончить.
– Возвращайся, Гармахис… Возвращайся, а я уже не стану сопровождать тебя. Я не могла позволить своей жизни оборваться раньше. Лишь ради этого часа я задержалась на этой земле. Теперь же я развяжу узел, который держит мою жизнь, и освобожу свой дух! Прощай, принц, моя дорога жизни пройдена. Гармахис, я любила тебя с колыбели, когда ты был еще совсем маленьким, и до сих пор люблю с той же нежностью. Но в этом мире я больше не могу делить с тобой горе и радость. Я прожила свое. Мои силы иссякли. Осирис, прими мою душу! – Ее дрожащие ноги подкосились, и она упала на пол.
Я бросился к ней, поднял ее голову, но она уже была мертва. Я остался один во всем мире, без единого друга, который мог бы поддержать меня!
Потом я беспрепятственно вышел из своего дома, ибо в городе царило смятение, добрался до гавани, сел на приготовленное заранее судно и отплыл из Александрии. На восьмой день я сошел на берег и пошел пешком через возделанные поля к священному храму Абидоса. В храме божественного Сети, как мне было известно, недавно возобновилось служение богам – Хармиона убедила Клеопатру отменить запрет и вернуть храму земли, которые когда-то отняла. Клеопатра послушалась ее совета, хотя сокровища оставила себе. Храм подвергся очищению, и сейчас, в пору чествования Исиды, все верховные жрецы древних храмов Египта собрались, чтобы отпраздновать возвращение богов в их священную обитель.
Я вошел в город. Было это на седьмой день празднеств в честь Исиды. По улицам, которые я так хорошо помнил, тянулась нескончаемая, длинная процессия жрецов. Я смешался со следовавшей за ними толпой, и когда мы прошли между пилонами в вечные стены храма, я присоединился к торжественному хору. Как хорошо знакомы мне были эти слова:
Процессия тиха, мы неслышно вступаемВ святые святилища стены.И к мертвому Богу тихо взываем:«О Осирис, вернись к нам солнечным светом,К тем возвратись, кто навеки предан».А потом, когда священное песнопение стихло, как только величественный Ра скрылся за горизонтом, верховный жрец, как прежде, взял каменное изваяние воскресшего бога и высоко поднял над толпой.
С радостными криками: «Осирис! Надежда наша! Осирис! Осирис!» – люди стали рвать на груди и сбрасывать с себя черные балахоны, обнажая белые одежды, и все как один склонились перед богом.
Потом все разошлись по домам праздновать, и я один остался во дворе храма.
Через какое-то время ко мне подошел жрец и спросил, что за дело привело меня сюда. Я ответил, что прибыл из Александрии, и сказал, что хочу, чтобы меня представили совету верховных жрецов, ибо я знаю, что верховные жрецы собрались здесь для обсуждения вестей о событиях, которые произошли в Александрии.
Выслушав меня, он ушел, и верховные жрецы, узнав, откуда я прибыл, велели мне явиться в Зал Колонн. Туда меня и провели. Было уже темно, поэтому между огромными колоннами были расставлены светильники, так же, как в ту ночь, когда меня провозгласили фараоном Верхнего и Нижнего Египта. Как и тогда, передо мной на выставленных в ряд резных креслах сидели духовные владыки и совещались. Все было точно как прежде. Те же холодные лики фараонов и богов взирали на меня теми же пустыми глазами с не подвластных времени стен. Более того, среди собравшихся было пять предводителей великого заговора, которые присутствовали на моей коронации. Это были единственные заговорщики, которым удалось избежать мести Клеопатры и рук безжалостного Времени.
Я встал на то же самое место, где стоял, когда меня короновали фараоном, и с горечью в сердце, описать которую невозможно, приготовился к последнему, окончательному бесчестию, когда презрение достойнейших граждан Египта должно испепелить меня.
– Да это же лекарь Олимпий, – сказал кто-то из верховных жрецов. – Тот самый, который жил отшельником в гробнице фараона у Тапе. Он с некоторых пор состоял при дворе Клеопатры. Поведай нам, лекарь, действительно ли Клеопатра приняла смерть от собственной руки?
– Да, духовные владыки, я – лекарь, и Клеопатра умерла, но не от собственной, а от моейруки.
– От твоей руки? Как это может быть? Хотя, как бы ни умерла эта порочная распутница, она мертва, и это хорошо.
– Выслушайте меня, владыки, и я все вам расскажу, ибо для этого я и прибыл к вам сюда. Среди вас, быть может, есть те (мне кажется, я узнаю некоторые лица), кто почти одиннадцать лет назад был в этом зале на тайной коронации Гармахиса, провозглашенного фараоном Кемета?
– Да, верно! – ответили они. – Но откуда об этом известно тебе, лекарь Олимпий?
– Из остальных тридцати семи посвященных, – не ответив, продолжил я, – тридцати двух уже нет. Некоторые из них умерли, как умер Аменемхет, некоторые были убиты, как был убит Сепа, а некоторые, быть может, и по сей день трудятся как рабы в подземных рудниках или живут на чужбине, опасаясь возмездия.
– Увы, это так, – сказали они. – Этот подлый изменник Гармахис, да будет он навеки проклят, предал нас и продался Клеопатре!
– Да, это правда, – продолжил я, подняв голову. – Гармахис предал вас и продался Клеопатре. Святые владыки… Я – тот Гармахис!
Ошеломленные жрецы и сановники в изумлении замолчали. Потом кто-то встал и заговорил, кто-то так и продолжал смотреть на меня молча.
– Я – тот самый Гармахис! Предатель, трижды нарушивший клятву! Я предал своих богов, предал свою страну, предал свою клятву! Я пришел сюда, чтобы сказать: я виновен! Но боги моими руками покарали ту, что погубила меня и отдала Египет в руки римлян. И теперь, после долгих лет терпеливого ожидания и подготовки, когда моя мудрость и гнев богов свершили возмездие, я пришел сюда, покрытый позором, чтобы рассказать, кто я, принес на ваш суд мои преступления и готов принять кару, полагающуюся предателю.
– Знаешь ли ты, какая казнь ждет нарушившего клятву, которую не дoлжно нарушать? – суровым голосом произнес тот жрец, который первый узнал во мне Олимпия.
– Я хорошо это знаю, – ответил я. – И я заслужил эту страшную участь и жду.
– Расскажи нам подробнее, лекарь, бывший Гармахисом, как все произошло.
И холодными, спокойными, четкими словами я рассказал им о своих преступлениях, ничего не скрывая. И, рассказывая, я видел, как мрачнели их лица, и понял, что милости они не явят. Но я и не просил ее.
Когда я наконец закончил, меня вывели в соседний зал, и владыки начали держать совет. Вскоре меня привели обратно, и самый старый, девяностолетний жрец храма божественной Хатшепсут в Тапе, всеми почитаемый, заговорил ледяным голосом:
– Мы обсудили то, что ты нам сообщил, Гармахис. Ты трижды совершил смертельный грех. Ты повинен в несчастьях, павших на Кемет, порабощенный ныне римлянами. Ты оскорбил Божественную Мать Исиду. И ты нарушил священную клятву. Тебе известно, что за все эти преступления положена лишь одна кара, и мы приговариваем тебя к ней. И наше решение не изменит ни то, что ты убил ту распутницу, соблазнившую тебя и заставившую свернуть с пути благодетели, ни то, что ты признаешь себя самым подлым злодеем, который когда-либо вступил в эти священные стены. Проклятие Менкаура падет на тебя, нарушивший священные обеты жрец, продавший свою отчизну египтянин, опозоренный и развенчанный фараон. Здесь, в этом священном храме, где мы возлагали на твою голову двойную корону Верхнего и Нижнего Египта, мы приговариваем тебя к казни! Ступай в темницу и жди своей участи! Помни, кем ты мог стать и кем ты стал, сравни утраченный блеск с бесславным концом, и пусть боги, почитание которых из-за твоих злодеяний, быть может, скоро навсегда прекратится в египетских храмах, окажут тебе милость, проявят к тебе милосердие, в котором мы отказываем тебе! Уведите его!