Полное собрание рассказов. 1957-1973
— Да, посмотрел.
— Ну и что скажешь?
— Очень хорошие карты.
Смит бросил на него острый взгляд; долго размышлял, что сказать, но решил отделаться, как всегда, презрительным фырканьем.
— Зачем водить меня за нос? Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Решился?
— Я… — начал было Барбер, глядя вниз, на пущенных легким галопом лошадей, — скажу после скачек.
— Ллойд! — крикнул ему кто-то снизу, с правой стороны.
Барбер повернул голову: по лестнице, тяжело ступая, поднимается к нему Джимми Ричардсон — собственной персоной. Толстячок, пухленький, как ребенок, — парижская кухня не пошла ему впрок, ничуть не похудел. Тяжело дышит, полы расстегнутого пальто развеваются, демонстрируя всем пиджак в клетку; спешит к Барберу…
— Ну, как поживаешь? — произнес он, задыхаясь, когда поравнялся с ними, и шлепнул Барбера по спине. — Увидел тебя снизу и подумал — нет ли у тебя надежной подсказки на этот заезд. Сам никак не вычислю, все это меня просто убивает целый день. Я такой недотепа в скачках с препятствиями…
— Хэлло, Джимми! — радушно приветствовал его Барбер. — Познакомьтесь: мистер Ричардсон — мистер Смит.
— Очень рад с вами познакомиться! А как правильно пишется ваше имя? — Ричардсон первый громко заржал над своей шуткой. — Послушай, Ллойд, скажи честно: ты что-нибудь знаешь или нет? Морин убьет меня, если я вернусь домой пустым.
Барбер бросил вопросительный взгляд на Смита — тот доброжелательно разглядывал Ричардсона.
— Ну, вот мальчик Берти говорит — кое-что слышал.
— Мальчик Берти, — Ричардсон так и обратился к Смиту, — очень прошу вас, если…
На губах у Смита появилась тонкая улыбка.
— Номер пять как будто выглядит совсем неплохо. Но поторопитесь — через минуту старт.
— Номер пять, — повторил Ричардсон. — Вас понял. Скоро вернусь. — И галопом понесся вниз по бетонным ступеням — полы пальто развевались за спиной.
— Этот парень, скорее всего, душа доверчивая, а? — поинтересовался Смит.
— Единственный ребенок в семье, — пояснил Барбер. — С тех пор так и не может преодолеть в себе этого недостатка.
Смит вежливо улыбнулся.
— Откуда ты его знаешь?
— Летали в одной эскадрилье.
— В твоей эскадрилье? — недоверчиво переспросил Смит, глядя вслед быстро уменьшающейся в размерах фигуре. — Тоже пилот?
— Угу.
— Хороший пилот?
Барбер пожал плечами:
— Лучшие погибли, а худшим достались все медали полкового ящика.
— Чем он занимается в Париже?
— Работает в какой-то фармацевтической компании.
Ударил гонг — лошади помчались к первому препятствию.
— По-моему, твой друг опоздал. — Смит поднес к глазам бинокль.
— Да, скорее всего, — согласился Барбер, наблюдая за сбившимися в кучу лошадьми.
Лошадь под пятым номером упала, не преодолев четвертого препятствия. Сначала вырвалась вперед, вместе с еще двумя лошадьми, но вдруг упала на землю и покатилась. Основная группа обошла ее по сторонам. Четвертое препятствие в самом дальнем конце дорожки, и отсюда трудно сказать, что там произошло. Однако через несколько секунд кобыле с трудом, но все же удалось встать на ноги, и она на легком галопе поскакала за остальными, волоча за собой разорванные поводья. Барбер заметил, что жокей все еще неподвижно лежит на земле — в неловкой позе, лицом вниз, голова оказалась под плечом.
— Деньги потеряны, — спокойно констатировал Смит; отвел бинокль от глаз, вытащил из кармана кипу билетов, разорвал, бросил на бетонную скамью.
— Дай-ка мне твой бинокль! — Барбер протянул руку.
Смит, сняв через голову кожаный ремешок, передал бинокль. Тот настроил его порезче на далекое препятствие, где все еще не двигаясь лежал жокей. К нему подбежали двое, перевернули его на спину… Вот обе фигуры, склонившиеся над безжизненным телом в рубашке со звездами темно-бордового цвета, в фокусе. Даже в бинокль видно, как двое отчаянно суетятся, делая какие-то непонятные движения. Наконец, они подхватили жокея с обеих сторон и неловко побежали со своей ношей прочь с ипподрома.
— Черт побери! — выругался Ричардсон, снова с трудом преодолев подъем на верх трибуны. — Окошко закрылось, как раз когда я…
— Напрасно жалуетесь, мистер Ричардсон, — утешил его Смит. — Все мы оступились у четвертого препятствия.
Ричардсон расплылся в широкой улыбке.
— Ну вот, первое везение за весь день!
Внизу, перед трибуной, лишившаяся наездника кобыла лавировала, бегала рысцой по дорожкам, а за ней гонялся грум1, пытаясь схватить ее за разорванные поводья.
Барбер следил в бинокль за действиями двоих, пришедших на помощь жокею: они вдруг положили его на траву, один опустился на колени, приложил ухо к шелковой жокейской рубашке, постоял с минуту в такой позе, поднялся. Вновь двое подняли неподвижное тело и понесли не торопясь, — похоже, теперь нет нужды в спешке.
Барбер вернул бинокль Смиту.
— Пойду домой. С меня на сегодня хватит спортивных состязаний.
Смит метнул в него острый взгляд; поднес бинокль к глазам и стал пристально следить за двоими, которые несли жокея. Потом положил бинокль в футляр и, повесив его на тонком ремешке на плечо, хрипло сказал:
— Здесь погибает, по крайней мере, один жокей в год. Ничего неожиданного в таком виде спорта. Я отвезу тебя домой.
— Что, этот парень умер? — спросил Ричардсон.
— Он был слишком стар, — пояснил Смит. — Слишком долго занимался этим делом.
— Свят-свят! — запричитал Ричардсон, глядя вниз, на дорожки. — А я-то жалел, что опоздал поставить на него! Подсказка называется! — скорчил по-детски оригинальную гримасу. — Ставка на мертвого жокея.
Барбер уже спускался по лестнице.
— Я с тобой, — поспешил Ричардсон. — Опять день невезения…
Все трое спускались молча. Зрители стояли, разбившись на маленькие группки, отовсюду доносился угрожающий, свистящий шепот — печальная весть распространялась по трибуне.
Подошли к машине; Барбер устроился на заднем сиденье, предоставляя Ричардсону свое право сидеть впереди, рядом со Смитом. Ему хотелось хоть сейчас, хоть немного побыть наедине с собой. Смит ехал медленно, не говоря ни слова. Даже Ричардсон произнес всего одну фразу, когда ехали между двух рядов голых, высоких деревьев.
— Ну и денек, черт бы его побрал! Этот идиотский забег стоил мне три тысячи франков!
Барбер сидел в углу, с полузакрытыми глазами, чтобы смотреть в окно. Из головы не выходила картина, как эти двое во второй рад подняли жокея с травы… Выбор Смита на сегодняшний день… Он плотно сжал веки — и перед ним всплыли карты, разложенные на кровати в номере отеля. Широкое Средиземное море; необозримое, открытое водное пространство… Вдруг он почувствовал запах гари — самый отвратительный запах на войне, запах твоих сгоревших надежд. Вонь раскаленного металла, плавящейся резины… Подсказка Смита…
— Ну, приехали, — раздался голос Смита.
Пришлось открыть глаза: машина стоит на углу тупика, ведущего к входу в его отель; он вышел.
— Подожди минутку, мальчик Берти, — передать хочу кое-что тебе.
Смит испытующе глядел на него.
— Это так неотложно, Ллойд?
— Пожалуй. Вернусь через минуту.
Быстро поднялся в свою комнату; карты сложены пачкой на бюро, за исключением одной — лежит, развернутая, отдельно: подлеты к Мальте. Сложил ее, сунул все карты в пакет из плотной манильской бумаги и вернулся к автомобилю. Смит стоял на тротуаре, курил, нервно удерживая за поля шляпу, — поднялся ветер, упорно гнал опавшие листья по асфальту.
— Вот, держи, мальчик Берти! — И протянул ему конверт.
Но Смит не торопился его брать.
— Ты осознаешь, что делаешь? До конца?
— Конечно, какие могут быть сомнения?
Смит все еще не брал пакет.
— Мне спешить некуда, — мягко проговорил он. — Почему бы тебе не подержать их у себя? Отдашь когда-нибудь, в другой день.
— Нет, спасибо тебе.
Смит молча глядел на него. Только что зажгли флюоресцентные уличные фонари, и голубовато-белый свет делал гладкое лицо Смита под тенью полей дорогой шляпы бледным-бледным, будто припорошенным пудрой. Красивые глаза, окаймленные загнутыми ресницами, казалось, стали плоскими.