Письма
Крепко жму Вашу руку и желаю счастья в Крыму.
Ф. А. ДЫБИНОЙ
16 августа 1938
Милая, застенчивая Фрида, здравствуйте!
Что Вы - замечательная, я уже в этом не сомневаюсь. Правда, Вам не следовало бы об этом говорить, но, кажется, Вы не из тех, кого можно испортить.
Спасибо за письмо. Вы даже представить себе не можете, как оно поэтично. И если бы Вы спросили меня, чего я хочу, я ответил бы прямо: пишите мне длинные-предлинные письма. Я сейчас очень много читаю рукописей, главным образом начинающих писателей (бывает и старых), но только Ваше письмо доставило мне истинное художественное наслаждение. Видите, я тоже умею радоваться!
Очень хочется поехать в Ростов-Дон посмотреть на Вас, на вашу маму, на Наташу, на младшую сестру. Мне не хочется видеть только этого вашего... Михаила. Честное слово, это нехороший человек. Как он смеет говорить вам такие слова: "Ни одному твоему слову не верю". Пусть он там летчик и даже герой, а все-таки таких слов он говорить не должен.
Ведь даже из письма вашего видно, можно вам верить или нельзя. А он ведь видел Вас... живую и такое позволяет себе говорить Вам. Я убежден, что он принадлежит к людям толстокожим, досадно ужасно, что он получил на вас какие-то права.
Очень досадно! Вы должны найти себе друга нежного и мужественного. Говорить Вам "Ни одному слову не верю" - это прежде всего не мужественно. Наверное, вы хороши, и его терзает мелкая будничная ревность. Ну, хорошо, пускай себе и мучится по секрету, а зачем выбалтывать такие вещи?
Что же, приняты Вы в институт? В педагогический? Вот мне кажется почему-то, что вы для этого института не подходите. А впрочем, все равно, в каком вы будете институте. Видно, что вы поэт. Где бы вы ни учи
лись, вы все равно будете поэтом. Только вы немножко полениваетесь. Над стихом нужно много работать. У вас в последнем стихотворении есть такие рифмы, как "чехарду" и "войну", есть слабые строчки: "как один, отказались все быть" или "солнце ярче лишь стало светить". А есть и замечательные строчки, которые радуют искренней и глубокой духовной силой. Я думаю, однако, что из вас выйдет не поэт-поэт, а поэт-прозаик. Со временем у вас будет получаться замечательная проза, только теперь еще рано. В 19 лет не может быть хорошая проза. Вы должны больше читать, особенно стихи, больше и смелее жить, больше смеяться и не должны позволять говорить вам такие слова, как говорит Михаил. За такие слова всякий должен получать высшую меру, т. е. изгоняться из вашего сердца навсегда.
Если это правило соблюдаться не будет, не выйдет из вас поэта, так и знайте.
Это очень важно для вас, не расплескать, не раздарить вашу хорошую, искреннюю силу. Ох, боюсь я педагогических институтов, очень боюсь, будьте, пожалуйста, осторожнее с ними. Во всяком случае не влюбляйтесь в педагога. Это невыносимо скучно: мужчина-педагог!
Очень прошу: напишите очень подробное письмо. О себе, конечно.
На днях я еду лечиться: меня угораздило на днях свалиться на улице в обморок!!
Это врачи называют переутомлением. Враки, какое там переутомление, но лечиться все-таки нужно: не люблю обомороков.
Напишите. Только подробнее. Передайте привет Наташе и нашим друзьям. Напишите, как Михаил будет себя вести. Устройте над ним какой-нибудь... погром. И напишите, как он будет реагировать.
Привет.
А. Макаренко
А. Е. КОЛОМИЙЧЕНКО
16 августа 1938, Москва
Уважаемая тов. Коломийченко!
Пишу в расчете, что Вы уже вернулись в Истру. В конце июля мне пришлось быть в Вашем городе. У Вас красиво и мило, страшно хорошенькая речка и вообще интересный антураж. Сейчас многие люди уговаривают меня перебраться в Истру и купить там дачу. Это отчасти хороший совет: в Москве не дают ни жить, ни работать. К последним дням я окончательно заморился: и пишу много, а еще больше разговариваю то с родителями, то с педагогами. Боюсь, что из моих разговоров толку будет мало, я вообще в разговоры не верю.
Вы человек с очень оптимистическим характером. Вам кажется, что с начала учебного года все наладится. Ох, до чего это трудная штука - педагогика! Вы правильно обмолвились, что педагогика есть бездна всяких вопросов. Именно - бездна.
Пишите больше о себе и о своей работе. До сих пор Вы даже не написали, как Вас зовут. Напишите о себе подробнее, как Вам живется, какая у Вас семья, как идет школа, вообще обо всем. Если буду в Истре, уже обязательно Вас найду. Хорошо ли отдохнули в Черниговской? Там прекрасные места - по Десне.
Крепко жму руку
А. Макаренко
В. Н. ТЕРСКОМУ
17 августа 1938, Москва
Дорогой Виктор Николаевич!
Очень приятно было получить от тебя письмо. Я все собирался тебе написать, но ждал более определенных решений в "Затейнике". У них все делается невыносимо медленно, этому помогает еще летнее время. Договоришься с одним, смотришь, он поехал на курорт, начинаешь с другим, через десять дней его тоже нет.
Они очень хотят, чтобы ты у них работал, но люди они весьма затхлые и очень трудно разобрать, как они представляют себе твою работу. Одно время они так наперчились, что уверяли меня: "не пожалеем никаких денег, жен и детей..." А потом что-то у них лопнуло внутри, и на некоторое время они испортились.
Между нами говоря, у них очень мало затейного в самом их активе, и они не представляют себе нынешних ребят. До сих пор у них в головах торчат вообще мальчишки или те мальчики, которые в нашей литературе называются пионерами и которых в природе не существует. Пионера они не могут представить себе вне модельного кружка, но даже и в модельном кружке этот пионер не стоит больше самой модели. Ну... и так далее.
Я еще буду с ними разговаривать. Не хочу, чтобы ты с первого дня нарвался на взаимное непонимание. Вероятнее всего, осенью (когда это будет, зависит от разных курортов) они вызовут тебя для предварительной беседы. Я тебе, конечно, напишу, если и раньше что-нибудь выяснится более или менее определенно.
Спасибо, что сообщил кое-что о наших колониях. Степан, значит, утихомирился в семейном очаге. При встрече, будь добр, передай ему привет.
Да! Что такое в календаре? Это странное предприятие. Они ввели меня в свою редколлегию и очень торжественно сообщили об этом, но потом в течение 3 месяцев ни разу не вспомнили о моем существовании. Наверное, у них тоже легкий маразм. А кроме того, до Нового года еще 5 месяцев и можно не спешить.
Передай привет твоей семье. Кланяйся Тимочке и всем, кто еще меня помнит.
Пиши.
В. М. РООТ
24 августа 1938, Москва
Вопрос главный и единственный: что называется в таком случае катастрофой? Не в области чувств? Что обозначает это ограничение? Я человек тупой в отношении катастроф. Хорошо знаю две категории катастроф: смерть и подлость. Судя по тону Вашего письма и по очаровательным и совершенно безгрешным пейзажам, присланным Вами, ни одна из этих катастроф с Вами не произошла. Что касается так называемых обстоятельств, то это никчемные звери, собственно говоря, не должны портить не только настроения, но даже аппетита.
Вы обращаетесь со мной высокомерно: пишете о катастрофе и не говорите, в чем дело. Знаю, сейчас Вы презрительно стригмасничали: во-первых, какое дело поэту мирному до Вас, во-вторых, катасрофы не относятся к темам переписки незнакомых людей.
Пожайлуста! Будьте высокомерны, Вам же хуже! Я ничего не могу поделать. А между тем Вы даже представить себе не можете, какой я мастер по уничтожению катастроф!
Это место Вашего письма произвело на меня очень сильное впечатление. Все остальное потеряло вкус.
Очень хочу надеяться, что мне удастся на Вас посмотреть и поговорить с Вами без претензий. Уверен, что невзирая ни на какие катастрофы, наше свидание обязательно состоится. Это будет в конце ноября или в начале декабря. Раньше не могу поехать в Ленинград. Это потому, что я заболел самой неприличной болезнью: почувствовал приближение старости. Одним словом, заболел и еду лечиться. Ваши письма, если они будут написаны, мне перешлют.