Письма
Крепко жму Вашу ручку. Держите хвост трубой, а если он не держится, тоже держите.
Н. Ф. ШЕРШНЕВУ
7 сентября 1938, Москва
Дорогой Николай!
Наконец-то ты обьявился! Давно уже знаю, что ты уехал во Владивосток, писали ребята из Комсомольска, а чего уехал, надолго ли, было неизвестно.
Письмо твое интересное, по письму видно, что за последнее время ты здорово расширился и поумнел, прости за такое прямое слово, в нем не только нет ничего обидного, а даже наоборот. Если человек может поумнеть в 30 лет, это очень хороший признак, прямо существенный признак!
Страшно приятно было узнать, что ты учишься. Это замечательно и говорит о тебе тоже прекрасно...
В твоем письме точные, ловкие высказывания о литературе. Во всем с тобой согласен. И Катаева "Хлеб", конечно, пузырчатое явление. И вообще, никто сейчас хорошего не пишет и, вероятно, не напишет. Поче
му? Черт его знает почему. Думаю, что здесь не "рамки" виноваты, а виновата война. Литература - это сугубо мирное дело. Когда все более или менее отстоялось, стабилизировались мирные гнезда, есть достаток и покой, можно писать, мыслить, итожить, найти свою индивидуальность, свое слово, можно писать. Сейчас борьба, и все нужно для борьбы, писательский организм раблотает обязательно плохо.
Я и своими писаниями недоволен#1, и чужими. Едва ли кто-нибудь кого-нибудь лучше. Читать ничего не советую - ничего путного нет. "Честь" и "Флаги" сделаны наскоро. "Флаги" немного лучше. "Честь" немного хуже, все равно это не то, что я должен сказать и могу сказать. В истории коммуны им. Дзержинского была своя драма, не менее острая, чем в горьковской, но об этой драме я еще не хочу писать, подожду, пока в душе уляжется. Темы, конечно, есть, но у меня какая-то духовная неопределенность. Я знаю, что нужно сказать, но вопрос "как сказать?" - вопрос чрезвычайно трудный. Способ педагогической поэмы - от первого лица - уже не годится, а вот от третьего я никак не найду стиля. "Честь" сделана в одном стиле, "Флаги" в другом. Сейчас заканчиваю новый роман (для "Молодой гвардии"), может быть, в нем поймаю стиль за хвост. Пока знаю только одно: штампованных, стандартных вещей делать не буду.
Живу очень напряженно, много работаю, часто впустую. Переутомился, 5 августа был обморок на улице. 10 октября еду в Кисловодск лечиться. Дома все хорошо, но уже начинается старость. Ты пишешь о "напоре", хорошая вещь, но "напор" делается годами, а на годы у меня расчета нет. Одним словом, я сделался чересчур мудрым.
Приезжали ко мне Павло#2 и Семен#3. Павло - на Самарском гидроузле, Семен - завдетдомом на Винничине; тоже стареют. Кажется, ты моложе всех себя чувствуешь. Про твои любовные дела ничего не скажу. Женитьба тоже дело сомнительное.
Очень хочу с тобой повидаться. Но как? Зимой к тебе и не доедешь.
Привет от всех наших. Целую.
Твой А. Макаренко
Л. В. КОНИСЕВИЧУ
6 октября 1938, Москва
Дорогой Леонид!
Очень милое и интересное твое письмо, но... какого черта, в самом деле, писать его карандашом, да еще плохим! Что у Вас там в Баку - Баилове чернил нету, что ли? Насилу дочитал без врачебной помощи.
В письме вижу твои литературные таланты, да и умница ты, а почему же среди всяких планов ты совершенно не упоминаешь о литературной деятельности? Наверное, ты слышал о большом литературном успехе вашего бакинца Ю. Крымова, который написал "Танкер "Дербент" - читай "Красную новь" за этот год. Я уверен, что, если бы ты захотел, ты мог бы написать лучшую повесть.
Вот если рассматривать тебя с этой стороны, то мне твой мореходный пессимизм совсем не нравится. Конечно, трудно на море, и неудобств
пропасть, и жену редко видишь, и время рассчитываешь от порта до порта. Но зато там и жизни много, и людей, и пейзажей. Думаю, что тебе не миновать литературной карьеры, а в таком случае хорошо было бы, чтобы ты не прыгал из одной деятельности в другую, а хорошо знал бы что-нибудь одно, чтобы потом сделать это одно основанием для литературной работы. Вообще ты как-то потерялся для меня с этой стороны. Читаешь ли ты книги? Записываешь ли что-нибудь?
Очень досадно, что я тебя так давно не видел, наверное, при встрече было бы за что тебя поругать, а меня хлебом не корми, дай поругать пацана.
Будешь ли третьим механиком или береговым бюрократом, меня, собственно говоря, интересует мало, а вот зароешь или не зароешь свой литературный талант, меня это в особенности интересует. Я знаю, ты сейчас же запищишь: у меня никакого таланта нет и ничего у меня не выходит. Чепуха, у тебя обязательно выйдет, но дело это трудное и само в рот не лезет.
У тебя есть много о чем писать, в ближайшем письме ты сообщи мне, как обстоит дело с этой стороны.
Очень я счастлив, что рядом с тобой нашла свою жизнь и дорогу Нина. Это один из твоих хороших подвигов, и за это одно можно тебя уважать как человека сильного.
Я много работаю и в августе доработался до обморока на улице. Милиционеры подхватили меня в обьятия и прислали домой. На ноябрь еду лечиться в Кисловодск.
Сейчас тоже много работаю, недавно сдал в печать "Флаги на башнях", нечто навеянное коммуной имени Дзержинского, вечная ей память. У меня бывает много коммунаров. Вася Клюшник бывает у нас почти ежедневно. Были харьковские актеры во главе с Клавой Борискиной, заходят и другие. Народ все правильный, и моя совесть не страдает.
Левка уже окончил институт, и работает в ЦАГИ. Просит меня передать тебе привет.
Пиши, пожайлуста, только, если можно, чернилами. Привет, кланяйся Нине Константиновне. Когда же ты будешь в Москве? И когда перебираешься в Одессу? Может быть, и в самом деле к тебе приеду?
А. Макаренко
С. А. И Г. К. КАЛАБАЛИНЫМ
6 октября 1938, Москва
Милые, славные Калабалины!
Я не ленив писать, но обтяжен семейством и писательской черной работой. Все откладываю на завтра солидное какое-то письмо, все хочется написать Вам по-настоящему. И приходит день, и меня с утра втаскивают в какие-нибудь срочные и безусловно никому не нужные работы, и к вечеру
я снова ни к черту не годен. А сейчас меня нагрузили в несколько направлениях так, что и обедать не всегда удается.
Хочется очень узнать, как идет воспитание долгожданного тезки, как идет прибавление в весе и какие черты Калабалиных уже можно наблюдать в этом молодом гражданине СССР. Я думаю, что в общем ему можно позавидовать. К тому времени, когда он вырастет, в нашей стране будет на каждом квартале университет, а шелковые галстуки будут прямо сваливаться с неба. Рассчитываю также, что и с Гитлером мы к тому времени покончим начисто, вообще Антону Семеновичу останется не так много забот, а будет он жить да поживать и кормить родителей, к тому времени основательно постаревших. Очень прошу Вас, передайте ему на каком-нибудь Вашем языке мой привет и поздравление с благополучным открытием жизненного плавания.
Всегда страшно жалею, что не удалось погостить у Вас, и мечтаю, что весной или летом это мне обязательно удастся. Сейчас решил солидно заняться починкой своей старости: с 1 ноября буду лечиться в Кисловодске, доктора говорят, что меня очень легко вылечить. Сентябрь провел здесь, под Москвой, в одном медицинском застенке, но доктора недовольны: нужны ванны углекислые!
Несмотря на все это, много приходится работать, сейчас особенно нагружен работой с так называемыми молодыми. Народ этот вооружен волей и решимостью, долготерпелив и напорист, к сожалению, не хватает только талантов - чрезвычайно существенное обстоятельство. Поэтому боюсь, что моя работа пропадет даром.
Начал роман, который называется "Ньютоновы кольца". Роман о человеческих недостатках и о человеческом достоинстве. Пишется хорошо, особенно потому, что не спешу и никому его не обещал, никто не стоит над душой, поэтому работаю как душа хочет. Галя здорова и возится с Левкой, который тоже только что родился, уже в качестве инженера ЦАГИ. Первые инженерские шаги, наверное, не слишком отличаются от первых жизненных шагов твоего Антона.