Письма
Я бы это еще мог перенести в 1921 году, но сейчас, когда я убиваю последние силы на колонию и когда зима стоит передо мной с большими и интересными планами, требующими самоотверженной, четкой, открытой и дисциплинированной работы, я не способен и не могу уделить внимание для возни с Вашим бравированием. Поэтому еще раз прошу считать мое послание о Вашем уходе окончательно выраженным.
Буду очень Вам благодарен, если Вы откажитесь от всяких оправданий, переписки и переговоров и сделаете честно то, что давно должны сделать. Мне было трудно принять это решение, и последним моим колебанием было намерение перевести Вас в первую колонию.
Желаю Вам всего хорошего. Будьте всегда уверенны, что невозможность для нас вместе работать нисколько не исключает моего уважения к Вам и признания за Вами многих достоинств вполне определяющих мое отношение к Вам как к человеку.
А. С. Макаренко
P.S. Еще раз прошу Вас не пытаться что-либо изменить в моем решении.
Разумеется, Вы можете оставить колонию без всякой потери. Это меня совершенно не беспокоит. В городе Вас пригласят как хорошего работника. Я же со своей стороны не помешаю Вам не спеша произвести выбор новой работы.
А. М.
О. П. Ракович
29 декабря 1923
Мое неласковое солнышко!
Я уже во второй колонии. Сижу и серьезно мечтаю: вот именно здесь я понял, до чего одинок, понял также и то,, что по свойствам своей натуры и не могу быть не одиноким.
Ну хорошо. Спрашивается: как можно быть одиноким, когда есть Солнышко? Правда, трудно? Нет, еще легче, Солнышко.
Я чувствую сейчас в себе огромные силы, но и уже хорошо знаю, что эти силы слишком глубоко во мне скрыты. Вы не можете их увидеть. Это силы мысли и философского синтеза. Если Вы их увидите, Вы отравитесь ими навсегда. Вам не нужно их показывать. А то, что Вам нужно и что Вам поэтому нравится, того у меня нет: ни беззаботного смеха, ни остроумия без претензий, ни ясной силы жизни: живи, пока живется.
Ну хорошо...
И только когда мне Семен подал Вашу крошечную секретку#1, я сразу освободился от всех забот и печек.
Какое прекрасное умение с простой улыбкой скрывать каемку Вашей секретки, а вто же время где-то глубоко, в самом центре мозга прятать трепещущее ожидание чего-то особенного, блестящего, не такого, как все. И в это же время с холодной уверенностью делового человека знать наверняка, что все дело в талонах. Только два талона. На свет и на воду.
Упрек милый: "Хотя Вы и сказали, что не забудете..."
Я, собственно говоря, не забыл. Вы не получили талонов по другим причинам. Но вовсе не нужно оправдываться. Пусть.
"Будьте добры, пришлите" и т. д. Хорошо, хорошо.
"Всего хорошего!"
Сразу светло на душе. Вот взмахнуть крыльями и летать.
И сразу прежнее, мое уставшее до чертиков отчаяние. "Блаженство ты и безнадежность".
Что спрятано в этих двух словах "Всего хорошего!"
Все, что Вам угодно, Антон Семенович, и все, что Ваим неугодно. Пожалуйста:
1. Большая, стыдливая, радостная любовь.
2. Веселое, играющее молодое уважение к хорошему дяде.
3. Задорное, смеющееся здоровье молодости, которой некогда думать, что там поймут и почувствуют.
4. Искрящаяся, вредная, юношеская насмешка. "Вам это нравится - мне это ничего не стоит. Пожалуйста, корчитесь".
5. Просто ничего. Так вот ничего, как на пустой тарелке.
И то, что все можно допустить, любой из пяти номеров. так же трудно найти истину в этих двух словах, как найти значение в Вашей улыбке. Корчитесь дальше, А. С. К сожалению, Ваши потуги скрыть эти судороги, придать всему приличный вид делают Вас ужасно смешным.
И не к чему.
Ну хорошо. Сегодня Вы идете в оперетку. А я пойду в первую колонию. Нужно же куда-нибудь идти. С какой-нибудь целью. Не просто же ходить или бегать по двору второй колонии. Впрочем, вероятно, и то и другое одинаково разумно.
В первую колонию уже потому больше смысла идти, что, может быть, Вы пришлете специально для меня секретку, в которой будет написано: "Всего хорошего". В этом нет ничего невозможного. У Вас много секреток и много всего хорошего.
Ах, не хочется с Вами расставаться.
Ваш А. М.
P.S. Пархомовичем#2 помирились.
Ваш А.
О. П. Ракович
23 сентября 1924
...Сейчас я или пришел в себя, или окончательно обалдел.
...Я не могу отказаться от Вас. Пожалуйста, не пугайтесь. Я самым идеальным образом уважаю Вашу свободу. Как бы Вы ни поступили, Вы всегда будете прекрасны и всегда правы. Я искренне буду преклоняться перед любым Вашим решением. Я готов быть Вашим шафером и держать венец над Вашей головкой.
Я представляю себе: как трудно Вам понять, что у меня в душе. Я, без всякого сомнения, какой-то урод. Это совершенно серьезно. Почему я сейчас не только не ощущаю своего унижения, но напротив? Я выше всех, недосягаемо выше. Вы можете позавидовать моей гордости.
Когда утром я встретился с Вами, для самого неожиданно захватила меня волна радости. Радости от того, что у нас разрыв, от того, что Вы спокойны, от того, что я в одиночестве могу любить и нет до этого никому никакого дела, от того, что я могу отделить от себя мои страдания и рассматривать их как нечто постороннее, как в микроскоп. Раньше я мог это делать только с зубной болью.
Вы мне вручили пакет с моими письмами...
Все дело, видите ли, в чем: никто не имеет права отнять Вас у меня. Даже Вы. Абсолютно никакого права. Вы - это прежде всего образ в моей душе, а потом уже Вы. А любить Вас, поклоняться Вам, всегда видеть Вас перед собою - моля воля. Я так хочу, и я так решил...
Но кто запретит мне преклоняться к Вашим ногам, к ногам Вашей
чистоты и прелести, кто запретит мне убрать мое длительное самоубийство, наполненное презрением и любовью к людям, цветами. Никто. Вы понимаете? Никто...
Ну что Вы мне можете сделать? Отнять у меня Солнышко. Вы все равно не способны. А добровольно я его не отдам - потому что... Впрочем, пожалуй, это мое личное дело - почему...
Знаете что? Не можете ли Вы так устроить, чтобы на меня не сердиться? Мне, собственно говоря, это важно потому, что я ужасно люблю, как Вы улыбаетесь.
Я даю клятву только писать Вам обо всем этом. Потому что я уверен, что вот сейчас, в 2 часа ночи, Вы меня как-нибудь хорошо вспоминаете. Вы тем и хороши, что Вас никакой черт не разберет. Не может быть, чтобы Вы не плакали по случаю нашего разрыва. Это ж все-таки не пустяк.
А. М.
О. П. Ракович
13 января 1925
Лили! Кристалл души моей!
Свободный почему-то вечер. Хочется в тишине думать о чем-нибудь красивом, о чем-нибудь настоящем. Людишки надоели.
Думаю.
На свете есть только настоящие вещи: красота и сила. Все остальное - шарлатанство. Я думаю о красоте. Красота бывает разная. Бывает красота носа или ноги. Это, конечно, хорошо. А то еще бывает красота доверчивого осторожного взгляда краешком глаза. Улыбающегося глаза. То еще бывает красота покрасневшей от смущения радости.
Красота бывает разная!
Вот и я думал о красоте.
Бывает еще и красота глупого письма без ответа. Вы думаете это не красота? Вы ничего не понимаете, сударыня, вообще ничего не понимаете. Это такая "сильная" красота, что подходить к ней ближе могут не все и не часто.
Спасибо, что выслушали мою болтовню в тихий вечер. Почему-то так захотелось поговорить именно с Вами. Большею частью я разговариваю с лампой, горящей на столе. Это тоже занятие... спокойное. Вероятно потому, что я привык к покою. У меня, знаете, масса всяких привычек.
Ваш А. Макаренко
КОЛОНИСТАМ-РАБФАКОВЦАМ
30 мая 1925
Харьков,
Подольский пер., 2
ДПС, комната 4-5
Павлу Архангельскому
Хлопцы!
Спасибо за письмо, написанное Павлушей. Если у вас все хорошо, то хорошо. У нас средне, но жить можно. Вас ожидаем не позднее 20-го. Нужно, чтобы вы поспешили на "Первый сноп". В этом году наверное будем жать раньше.